Саша Галицкий. Рассказ Ирит Ненер
Саша Галицкий – израильский художник, резчик по дереву и автор книг «Мама, не горюй!» и «Не боись!». Он более 20 лет ведёт студии резьбы по дереву в домах для пожилых людей и социальных центрах Израиля. Летом в издательстве магазина «Бабель» в Тель-Авиве вышла новая книга Саши Галицкого «Будем красить оленя».
«Швейцария для всех» предлагает прочесть историю, которую Саша Галицкий записал 10 сентября 2019 года в Ахузат Полег днем, с часу до трех пополудни. Книгу «Будем красить оленя» легко найти в интернете.
Рассказ Ирит Ненер
— Когда эта Номи заговорила, я сразу возмутилась.
— Какая Номи?
— Ты ее не знаешь. Ладно, давай сначала поедим.
— Лехаим!
— Лехаим.
— Очень вкусно.
— Что не нравится — не ешь, я же не знаю твоих вкусов.
— Очень вкусно.
— Лосось, артишок, огурец, лакс, майонез. То, что нашлось дома. Оливок не было. Я всегда импровизирую.
— Я вчера опубликовал у себя в фейсбуке твою фотографию с Вангогом, помнишь, в моём проекте? В 2013 году? Так тебе очень много совсем незнакомых людей передало восхищение твоей работой и тобой лично.
— Я? Мне?! За что? Ты смеёшься. Что такого выдающегося я тогда сделала, что не делали другие?! Ок, не важно.
— Скажи мне, Ирит. Твой рассказ известен в музее «Яд Вашем»?
— Да. Конечно. То есть нет. Они очень просили меня, чтобы я рассказала, но я не в силах это рассказывать. Я не хочу. Как тебе это объяснить. Я как солдат, вернувшийся с фронта. Я возвращаюсь с войны домой и не хочу вспоминать о войне. Я могу вспоминать о войне только в кругу таких же бойцов, как и я.
Это точно так. Тут, среди нас, сейчас нет никакого представления о том, что мы пережили. Обо всем, что касается Катастрофы. И, конечно, эти, которые здесь родились, представления не имеют. Почему я возмутилась неделю назад? Сидят люди. Эта открыла большие глаза. Впервые в жизни она услышала что-то о Катастрофе! И это очень больно мне.
— Ты говоришь о Лее?
— Да, о Лее. И, кстати, и о Пинхасе, и его покойной жене Ауве. Как-то мы вместе гуляли по Амстердаму. Там, где было гетто. Его уже там нет — убрали. Я им рассказываю. А Аува начала красить себе ногти посреди улицы! С кем я могу говорить?! Эти эпизоды настолько болезненны, и я молчу. Никто не понимает. Только с людьми, прошедшими через подобное, я могу говорить. Это понятно.
Франция выбрала «Минотавра» для представления страны на «Оскаре» в категории «Лучший международный фильм». Ранее кинодрама получила Гран-при 79-го кинофестиваля в...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Приглашение украинского ансамбля народного танца «Голубка» на Национальный праздник Швейцарии 1 августа на лугу Рютли – больше, чем хорошая новость....
В российских соцсетях набирает популярность музыкальный проект Fertoke – политическая сатира, созданная с помощью AI-инструментов. Видеоряд наслаивает смыслы один на...
На стыке границ Швейцарии, Франции и Германии завершилась международная ярмарка современного искусства Art Basel. Она объединила на четыре дня в...
— Скажи, что знают про твою историю в музее «Яд Вашем»?
— Ничего. Что я жива.
— Они обращались к тебе?
— Да, несколько раз.
— И что?
— Мой муж сделал что-то для «Яд Вашем». Пойми, что эти нелегалы, эти неевреи, которые спасли нас — их сослали в Аушвиц, и они не вернулись. Они были верующие христиане, очень верующие, как наши хасиды. Это была группа молодых тогда еще людей, им было по двадцать — двадцать три года, они спасли нас ценой своей жизни. Они смогли спасти от смерти 250 еврейских детей.
Ты спрашиваешь о музее «Яд Вашем». Они перепроверяли нас, боялись, чтобы мы не нарассказали небылиц. И они назвали ту неизвестную группу, которая нас спасла «NV», то есть «Нелегальная организация». Много других Праведников народов мира получили в Израиле за спасение евреев медали, почет, и что бы ты ни хотел. А нам сказали: «Это безымянная группа, и мы не можем их записать в Праведники». Так мой муж в конце концов навел с этим порядок. Они всё-таки получили в музее «Яд Вашем» признание.
…И был концерт. Меня спросили, какую музыку я хочу на вечере? Я заказала музыкантов. Они хотели завести заупокойную молитву. Но я сказала: «Нет!» Конечно, я не хочу слушать сейчас «Буги-вуги», но я хочу жизнеутверждающую и веселую музыку, ведь что может быть лучше того, что они для меня сделали, и что я сижу сейчас здесь, и что я начала новую жизнь, и у меня есть дети?! Я думаю, что такую музыку играли впервые в музее, и это было очень здорово.
— Так значит, эта группа сейчас известна в музее?
— Да. Они спасли 250 детей, предназначенных для транспортировки в лагеря уничтожения. Они вытащили их, можно сказать, из пасти льва. И спасли ценой своей жизни.
— Как им это удалось?!
— Разными способами. Дети до 16 лет были отделены нацистами от родителей.
— Взрослых евреев нацисты собирали в помещении Амстердамского драмтеатра. В зале на 300 человек находилось 4000. Это был пересыльный пункт. Дальше — Аушвиц. Моим родителям было в ту пору тридцать шесть — тридцать восемь лет. Молодые совсем. А дети. Дети. Напротив этого театра находился детский дом. Нееврейский, обычный. Немцы освободили его, и в нем находились дети евреев, сидевших в драмтеатре. По нашей улице ходил трамвай. Такой, несколько сцепленных вагонов. Наверное, водители этих трамваев что-то знали, или же недалеко была остановка, но, приближаясь к этому детскому дому, трамвай замедлял ход. Недалеко находился пост СС, но дети успевали убегать, скрываясь за медленно идущими трамваями. Так дети убегали.
— Куда вы убегали?
— Куда глаза глядят.
Это был один способ. Хотя я сама за трамваем не бегала. Был другой. Наши родители (не спрашивай меня как, я не знаю, мне было всего 10 лет), ухитрились вычеркнуть нас, меня и старшую сестру, из списков детей, находящихся в детском доме. То есть в списках детей, которые должны были отправится в Аушвиц, нас не было. Мы нелегально там находились. Сестра старше меня на три с половиной года, тогда ей было тринадцать с половиной. И вот не раз и не два в середине ночи нас будили: «Дети, дети, скорее вставайте и бегите наверх! С крыши на крышу, и убегайте — проверка!» Наш старший воспитатель знал про это, и специально держал окна на чердаке открытыми. И мы убегали. Куда? Куда глядели наши глаза. Таким способом мы с сестрой удирали в город.
— Сколько времени вы провели в этом детском доме?
— Недели две. В этом доме мы прятались, а удирали дважды.
— Как дважды?!
— Это длинный рассказ. Мы с сестрой удрали. Две девчонки. Куда было идти? Каждую секунду нас могли схватить. Мы хорошо знали Амстердам. Ночевать пришли на рынок и залезли под накрытые брезентом прилавки. Моросил дождь. Не такой ливень, как бывает тут, а моросил дождик такой, европейский. Так мы спали под брезентом. Было непросто. Это трудно представить. У меня много историй. Подумай, надо было что-то есть, мыться и менять одежду. Холод. Дождь. И тут мы с ней вспомнили, что поблизости в доме на третьем этаже живет наша бывшая домработница. Ну, хоть это. Мы поднялись к ней на третий этаж и зашли в квартиру. Она нам не сильно обрадовалась и сказала: «Дети, каждую минуту вас могут арестовать. Я не смогу вам помочь». Я стала плакать и кричать: «Я хочу к маме!»
Она подошла к окну и сказала: «Смотрите (это интересный рассказ). Смотрите, дети. Вон там внизу стоит человек. Я слышала, что он помогает еврейским детям. Идите к нему».
Франция выбрала «Минотавра» для представления страны на «Оскаре» в категории «Лучший международный фильм». Ранее кинодрама получила Гран-при 79-го кинофестиваля в...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Приглашение украинского ансамбля народного танца «Голубка» на Национальный праздник Швейцарии 1 августа на лугу Рютли – больше, чем хорошая новость....
В российских соцсетях набирает популярность музыкальный проект Fertoke – политическая сатира, созданная с помощью AI-инструментов. Видеоряд наслаивает смыслы один на...
На стыке границ Швейцарии, Франции и Германии завершилась международная ярмарка современного искусства Art Basel. Она объединила на четыре дня в...
Он как раз стоял на перекрестке и с кем-то разговаривал.
Мы спустились. А что нам оставалось делать? Мы не могли оставаться у нее. Я подошла к нему. Помню, он был очень высокий и в плаще. И я сказала: «Господин!» — и подергала его за край плаща. «Да, девочка», — ответил он. «Я слышала, что ты помогаешь еврейским детям». Он посмотрел на меня. Сестра зашептала: «Не говори ему больше ничего!», но я, наверное, была умнее ее и нам нечего было терять. Он спросил: «Как вас зовут?» Мы назвали наши имена, и он сказал: «Возвращайтесь в Крэш (Крэш — это был тот детский дом, в котором собрали еврейских детей). Вы возвращаетесь в Крэш, а я вытащу вас оттуда, когда придет время». Так он сказал. Сестра моя начала выговаривать мне: «Погляди, что ты наделала! Теперь нам надо возвращаться, а он, скорее всего, просто эсэсовец. Он хочет, чтобы мы вернулись!»
Но так и случилось. Потом нацисты его поймали, пытали и отправили в Берген-Бельзен, где он и погиб.
— Как вы вернулись? Как? Вы же не могли вернуться через парадный вход?!
— Есть вещи, которые я уже не могу вспомнить.
— Как он вас оттуда вытащил?
— В этом доме находились две медсестры из клиники известного профессора Коэна. Профессор Коэн был там легально, с разрешения нацистов. Это известная история, потом его судили… Так вот. Эти две сестры знали, что мы должны убежать. Однажды нас позвали вниз. Мы спустились. Там стояли две этих медсестры и незнакомый человек. Он поглядел на нас и сказал: «Подойдет. Эта может сойти за индонезийку (а мы с сестрой совсем не были похожи), а эта может быть просто христианкой. Порядок. Дети, возвращайтесь наверх!» Вскоре мы получили приказ удирать опять. Мы должны были появиться по какому-то адресу в Амстердаме, а оттуда нас должны были забрать и куда-то переправить. Это и произошло. И начались мои поездки на поездах. Нас с сестрой разделили. И не разговаривать. Так я спаслась.
— А что родители? Как вас поймали нацисты?
— До этого мы прятались всей семьёй. Мы уехали из Амстердама и прятались. Нас кто-то выдал. Я помню эту ночь. Папа сделал потайную комнату под крышей какого-то дома. Это еще стоило много денег, прятаться! И вот однажды ночью пришли нацисты: «Четыре персонен, раус, раус или мы открываем огонь!» А что ты думаешь? Мы спустились, иначе они бы стреляли. Они знали, что мы там. И начались тюрьмы. Настоящие голландские тюрьмы. Родители сидели в одной камере, а мы с сестрой в другой.
Сказать тебе, что это было приятно? Нет. Так мы переезжали из города в город, сидели в разных тюрьмах, пока не оказались снова в Амстердаме. Это было в 1943 году. Родители знали, что не вернутся. Раз в неделю нам с сестрой было разрешено на полчаса свидание с мамой и папой. (Когда они находились в драмтеатре).
И папа сказал: «Дети! Нам удалось больше девяти месяцев прятаться вместе от несчастий, и мы были вместе. Запомните. Скорее всего, мы с мамой не вернемся. Мама зашикала на него: «Не говори глупости!», — но папа знал: «Ждите нас 25 лет. Если мы не вернемся — значит, нас больше нет». Это были последние слова родителей. Еще он сказал сестре: «Ты заботишься о Лее (меня тогда вообще звали Лея), ты старшая сестра. Но если вдруг настанет смертельная опасность, ты должна думать только о себе и спасаться любой ценой. И Лея — то же самое. Не думать о сестре».
— Как звали твою сестру?
— Шела.
— Как ты стала Ирит?
— Уже тут, в кибуце, в Палестине. Там было уже до меня шесть Лей, и они не захотели седьмую.
Когда нацисты в 1940 году пришли в Голландию, все происходило постепенно. Голландцы есть голландцы. И не было ни у кого даже представления о газовых камерах. Все думали, что надо просто тяжело работать — и все уладится. О газовых камерах мы узнали только уже после войны. Ну хорошо. Продолжим обед. Сейчас — суп.
— Скажи. Ты рассказывала обо все этом детям? Они знают?
— Я ни разу ни с кем об этом не говорила.
— Но я же не первый, кому ты это рассказываешь сейчас!
— Нет. Мой муж это знал. Правда, сначала он сам не представлял, потому что в это тяжело поверить. А дети — дети сначала обижались, а потом поняли, что не надо ни о чем меня спрашивать. Они до сих пор злятся. Они говорят: «Мама, скоро тебя не станет. Мы хотим знать, что ты пережила». «Хорошо, дети», — отвечаю я, но дальше этого дело не идет. Знаешь, однажды, когда Яир (мой старший) был еще маленький, к нам в гости заезжал какой-то голландец из тех, кого мы знали по прошлой жизни, и в беседе я сказала ему: «Слава богу, что мои дети растут нормальными, и несмотря на то что я пережила Катастрофу, они этого на себе не ощущают». «Это тебе так кажется, мама», — сказал мне тогда маленький Яир. Я всегда хотела, чтобы дети были просто обычными нормальными детьми. Но мне это все просто невозможно забыть.
— Когда у тебя родились дети?
— Яир родился в 1951-м, а Анат в 1964-м. Да. Я спешила родить Анат, чтобы она успела на бар-мицву к брату.
— Тринадцать лет разница?!
— Я сделала холодный суп. Может, тут недостаточно соли, я боялась. Посоли сам. Представь себе, как ребенку было сидеть в тюрьме. Ни уборной, ничего. Ходить на ведро. Я все время об этом думаю.
— Суп. Гаспаччо!
— Ой-ой-ой. Истории… И это только маленькая часть моей жизни. Ты спрашиваешь, как это все происходило в Голландии… Потихоньку. Сначала евреям нельзя стало ездить на велосипедах. Потом меня перевели в специальную еврейскую школу, потому что совместное обучение евреев и неевреев запретили. Потом жгли книги. Потом нам разрешили покупать продукты в лавках только с часу до трех пополудни, и не все продукты там находились. Потом комендантский час с 20 часов. Потихоньку закручивали гайки.
— Сядь, сядь уже.
— Хорошо, сажусь. Давай есть суп. Это моё изобретение, этот суп. С хлебными сухариками. Я их жарю с чесноком в оливковом масле. Бросай, бросай, бери еще и ешь, пока хрустят.
— Спасибо. Ну вот, так ты переезжала двадцать два раза из одной семьи в другую. Почему двадцать два?
— Или вдруг опасность и надо быстро исчезнуть. Быстро-быстро убегать, ночью. Или вдруг хозяевам надоело меня видеть. Или еще черт знает что. И надо убегать. По ночам. Днём я не появлялась на улице. Ты думаешь, почему сейчас у меня больная спина и четыре позвонка не на месте? У меня еще отекали ноги от голода. Была голодная. Даже уже когда кончилась война, мы еще делали чай из листьев. Иногда от крестьян перепадала бутылка молока, и тогда в мои обязанности входило болтать эту бутылку до тех пор, пока на донышке не оставалось немного масла! Это на Рождество! Я не была уже еврейкой. Я была протестанткой. Я была святее папы римского, хоть он и католик.
Франция выбрала «Минотавра» для представления страны на «Оскаре» в категории «Лучший международный фильм». Ранее кинодрама получила Гран-при 79-го кинофестиваля в...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Приглашение украинского ансамбля народного танца «Голубка» на Национальный праздник Швейцарии 1 августа на лугу Рютли – больше, чем хорошая новость....
В российских соцсетях набирает популярность музыкальный проект Fertoke – политическая сатира, созданная с помощью AI-инструментов. Видеоряд наслаивает смыслы один на...
На стыке границ Швейцарии, Франции и Германии завершилась международная ярмарка современного искусства Art Basel. Она объединила на четыре дня в...
— Ты жила во многих семьях. Как к тебе там относились? Тебе было неплохо?
— И да и нет. И да и нет… Этим людям в основном платили за нас, чтобы они нас прятали. А что ты думал?! Нет, были среди них некоторые, которые прятали нас за место в раю, которое они получат, если они спасут от смерти еврейку-христоубийцу. Наверное.
— Я жила у протестантов. Некоторые были симпатичные, а некоторые совсем нет.
— А как ты себя чувствовала среди детей? Твоих ровесников?
— Плохо. Дети все прекрасно понимали, кто я, и делали со мной, что хотели. Мне некому было пожаловаться. Однажды… Я примерно знала, где находится моя сестра… Я пошла ее искать. Знаешь, там был такой сарай, что ли… Он меня изнасиловал. Он был парень, наверное, лет восемнадцати… Я ничего не поняла. Мне только было очень больно. Я зашла в какой-то дом и рассказала. Они все сразу поняли и позвонили священнику. Он сразу примчался на велосипеде и забрал меня. Я прожила у него два дня и уже должна была уходить. В ту ночь, после того, как я ушла, к нему ворвались нацисты и расстреляли его прямо во дворе. Он был подпольщик. Ешь-ешь, пока не размокли сухарики. Я правда скажу тебе, что я ничего не поняла, что этот парень со мной сделал. Мне просто было очень неприятно, и все болело. Это только часть моего рассказа. Пойди-ка все расскажи! Об этом можно написать десять книг! Но это невозможно рассказать.
— Очень вкусный суп.
— Ешь еще, ешь. У меня теперь останется еды на неделю. Свежие помидоры. Что-то еще я положила… Соль. Перец. Порошок куриного бульона. Я знаю что?! Немного этого… того… Соя… И кусок хлеба, чтобы суп стал погуще! И все размешала блендером. И сухарики. Я добавляю их всюду. И в борщ. Холодный свекольник, со сметаной. Объеденье! И зимой. В гороховый суп. Ешь, останется полно еды…
— Да. А как ты выбралась из Голландии ? Что было после войны?
— Когда закончилась война (не знаю, поверишь ли ты мне или нет), случилось вот что. Эта история, как и многие, «началась за здравие, а кончилась за упокой». После войны мой родной дядя (папин брат) искал меня. Вся его семья погибла в Катастрофе, он остался один. И он стал разыскивать всех родных, кто остался. Тут ребенок, там чья-то жена. Он снял для этого огромную 12-комнатную квартиру. Он был еврей, с таким носом, но еврейских традиций он не знал совсем. Он подобрал меня. Но у меня на все, что касалось христианства, был готов ответ. Ему со мной было тяжело. Я была сильнее его по характеру.
А потом появилась какая-то женщина, вернувшаяся из Аушвица. Не его жена, но чья-то далекая родственница. И она совсем не захотела видеть меня в его доме. У меня началась ужасная жизнь. Скандалы. Снова начался ад. Она хотела от меня избавиться, я слишком много о ней тогда знала. Однажды. Однажды случился очередной скандал. Дядя меня ударил. И я ему ответила. Он сказал мне: «Уходи». И я ушла. И вот я иду-иду. Это был вечер субботы. И вдруг я увидела дом, а на нем еврейские буквы. Откуда я знала еврейские буквы?
Рассказывают, что мой папа когда-то очень давно, будучи сам ребенком, учился то ли в каком-то еврейском семинаре, то ли в синагоге, я не знаю точно. А у моей бабушки (его мамы) уже в те далекие времена был пылесос. Однажды в субботу она принялась пылесосить, а мой папа сказал ей, что евреям в субботу нельзя этим заниматься. Она ответила ему чем-то вроде: «Кто ты такой, чтобы приказывать в моем доме, чем мне заниматься, а чем нет и когда?!», на что папа обиделся и ушел из дома. На полгода. А вернулся заядлым атеистом. Так вот, я тоже не получила от него дома, в детстве, никакой религиозной еврейской культуры.
— Ну, так ты увидела на том доме еврейские буквы, и что было дальше?
— Да-да. Так вот. Я поняла, что это иврит. Начался дождь. Я постучалась в этот дом. Уже было воскресенье. Мне открыла дверь какая-то женщина и спросила, что мне нужно. Я сказала, что меня зовут Лея Винник (так меня тогда звали) и я спросила ее: «Госпожа, что такое кибуц?» Она посмотрела на меня внимательно и спросила, где я живу? Я ответила. Она пригласила меня выпить кофе. Оказалось, что вся ее семья тоже погибла во время войны. Мы подружились. Она стала для меня всем.
Впоследствии она помогла мне перебраться в Палестину. Я добиралась через Париж, через Марсель. В парижском вагоне впервые я повстречала настоящих еврейских хасидов, с белыми бородами и в черных шляпах. Я не поняла тогда, что это за «монахи» такие?! Я прибыла в Палестину на первом легальном иностранном судне еще до начала войны за Независимость. Судно называлось «Трансильвания». Мне было шестнадцать.
— Ирит, а кто были твои родители? Чем они занимались?
— Мои родители владели пошивочной мастерской. Папа был одним из самых известных местных портных, он одевал мужчин в Амстердаме. Я помню, как сидела на длинном столе в его ателье и смотрела, как он работает. Мне было пять лет. Иногда, когда ему надо было снять мерки с клиентов, папа говорил: «А сейчас ты идешь играть!»
— Ты должна это все рассказать детям.
— Знаешь, Саша, разочарование — это очень страшная вещь. Когда идет война, ты ждешь ее окончания и мечтаешь о счастливой жизни потом. А тут, сейчас, у людей даже нет никакого представления, что мы испытали… Хорошо. Сейчас — второе блюдо.
— Ты сошла с ума. Я должен все это сфотографировать.
— Это — рис с баклажанами. Ой, я забыла, солила ли. Не успела сделать еще один салат, но у меня есть. Это кисло-сладкое мясо. Помоги мне.
— Ирит, садись уже. Уже всего достаточно, хватит!
— Посоли, если тебе надо.
— Вина?
— Да, конечно.
— Лехаим.
— Лехаим.
— Ты ждала двадцать пять лет отца и мать? Тебе известно что-то об их судьбе?
— Немного знаю. В ту же неделю их забрали. Папу — в Аушвиц. Маму — в Биркенау. Папа еще был жив. Долго. Он умер в лагере только в 1944 году, когда уже наступали русские. Он умер в снегу. О маме я не знаю ничего. Ее забрали на эксперименты? Не знаю.
— Все началось с Номи. Она одна из наших, живет тут неподалеку. Она решила открыть для стариков в нашем доме кружок немецкого языка. Разложила в почтовые ящики приглашение и внизу приписала: «Говорить по-немецки — это очень мило!» Я пришла на первое занятие. И сказала. Я сказала: «Номи. Я не езжу в Германию. Конечно, раньше, когда я путешествовала, мне транзитом приходилось останавливаться иногда в германских аэропортах. Чтобы не смущать своих попутчиков, я старалась не устраивать из-за этого проблем. Я понимаю, что тут, сейчас меня мало кто поймет. Но явиться в наш дом престарелых и утверждать, что говорить по-немецки — «это очень мило?!» Не слишком ли?!»
На первой встрече было человек двадцать. Номи спросила меня, почему я не хочу говорить по-немецки? Я ответила ей, что она, которая приехала из Германии до войны, еще в начале тридцатых маленьким ребенком, меня понять не сможет. Что из того, что потом она была или директором или завучем какой-то спецшколы в Нагарии. Я сказала ей, что пришло время объявить, что по-немецки я говорить не хочу и кружок ее посещать не намерена. Все замолчали вокруг. Номи мне ответила, что она лично очень любит Германию, ездит туда, и с удовольствием отдыхает вместе с ее немецкими друзьями в местных домах отдыха. Поэтому она, уважая мою точку зрения, останется при своей.
Знаешь, больнее меня трудно было ударить. Я еще раз поняла, насколько люди тут не представляют и не знают, что мы пережили. Не знают! Возьми мясо. Я всегда импровизирую. Что случилось с той группой голландцев, которые нас спасли? Некоторых из них нацисты поймали и после пыток отправили в лагеря, к евреям. Они погибли. Аушвиц, Берген-Бельзен, Биркенау, Бухенвальд. Их самого главного они очень пытали. А тот, помнишь, который в плаще стоял на площади, и к которому мы с сестрой подошли и подергали за плащ — погиб в Берген-Бельзене. А мою сестру прятали (я этого тогда не знала) в его квартире, в Амстердаме. Мою сестру спасла его жена… Ешь, ешь. Я не знала, не вегетарианец ли ты, на всякий случай приготовила рис. Жалко, что не спросила тебя раньше. Вкусно? Ну, здорово.
— А кто был твой муж?
— Мой муж спасался в Швейцарии. Там тоже было несладко. Об этом тоже мало что известно людям. Его звали Ханох. В 1922 году он со своими родителями перебрался из Польши в Голландию. Но его семья так и не получила гражданство, потому что гражданство стоило больших денег, которых у них не было. Они так и остались в Голландии нищими польскими эмигрантами. Гражданство ему было сразу предложено после войны, но мой Ханох был сионист, он не захотел оставаться после войны в Европе и оказался в Палестине. Сейчас бы он, наверное, перевернулся в гробу, если бы узнал о Номи и ее кружке немецкого языка в нашем доме.
— Ханох был красавец. Что с ним стало в конце?
— В конце он был болен. А в начале он прибыл в группе из 600 молодых людей, собранных по всем лагерям. Сначала их приводили немного в себя в Швеции. И тогда, когда как раз взорвали улицу Бен-Иегуда в Иерусалиме, они прошли с флагами по улицам. Они были красавцы. Он шел в голубой рубашке, молодой, с флагом, впереди всех. И пели марш (поет): «ла-ла-ла-ла…, эти слова написаны кровью…, ла-ла-ла-ла». Ну, ты знаешь этот марш. Мой муж… Мы сначала жили в кибуце. Началась корейская война, он решил забрать своих родителей к нам. Мы покинули кибуц.
Потом Бен-Гурион обратил на него внимание… Потом, если очень кратко, он стал первым мэром города Эйлат. Да-да-да! Какое там было море, ты себе не представляешь! Там было пусто, совсем пусто. Никого. Потом он был консулом в Чикаго, во Франции. Потом заболел раком. До этого у нас еще была автокатастрофа. Лобовое столкновение с грузовиком недалеко от Хайфы, дороги номер два еще тогда не было. Я была с сыном, с Яиром. И это еще было счастье, что мы были в фибергласовой «Сусите», а не в настоящей машине. Иначе нас бы уже тогда не было.
Начались операции. Муж, сын… Я сказала ему, что семья мне дороже всего, и что я хочу, чтобы он оставил дипломатическую службу, тем более что сын остался нездоров. Без второго слова он меня послушался. Потом он заболел. Болел он долго, пять лет, и в 1992 году умер. Ему было тогда 69. Одну вещь скажу, Саша. Моя жизнь не была скучной. От взлетов до падений. От ужаса до безграничного счастья.
Новая книга Саши Галицкого «Будем красить оленя» продается в Тель-Авиве в магазине издательства «Бабель». Её можно купить и с персональным рисунком, и с посвящением. Книга рассылается за 150 шекелей (около 50 долларов США) по почте в любую точку мира. Выручка идет на счет НКО «Баобаб» для помощи пострадавшим 7 октября 2023 года.
Для оплаты нажать на кнопочку «support BAOBAB»
Почта «Баобаба»: info@baobabstudios.org
— А ты сама? Кем ты была? Ты смогла учиться?
— Да, это было так. Сначала я волонтерствовала в Эйлате в одной из больниц. Я помогала делать анализы и научилась проверять их через микроскоп. У меня получалось! Профессор Гранот послала меня учиться на курсы, прислала мне хороший микроскоп, и так началась моя карьера! А потом в Чикаго я отучилась на бакалавра в университете. Моя профессия микробиология.
Франция выбрала «Минотавра» для представления страны на «Оскаре» в категории «Лучший международный фильм». Ранее кинодрама получила Гран-при 79-го кинофестиваля в...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Приглашение украинского ансамбля народного танца «Голубка» на Национальный праздник Швейцарии 1 августа на лугу Рютли – больше, чем хорошая новость....
В российских соцсетях набирает популярность музыкальный проект Fertoke – политическая сатира, созданная с помощью AI-инструментов. Видеоряд наслаивает смыслы один на...
На стыке границ Швейцарии, Франции и Германии завершилась международная ярмарка современного искусства Art Basel. Она объединила на четыре дня в...
— Скажи, ты передавала имена своих погибших в «Яд Вашем»?
— Нет. У них вообще записано, что я находилась в лагере Аушвиц. Это ошибка. Хотя в Амстердамском музее есть наша с сестрой фотография в экспозиции. Но настоящая моя история неизвестна в «Яд Вашем».
— Ирит, я напишу про тебя на русском. Мы тоже мало знаем. Я вырос в СССР.
Нам не рассказывали про геноцид евреев.
Нам говорили, что погибло много «гражданского населения». Я сам ничего не знал.
— Сейчас — десерт. Это дыня и киви. Ешь. Ханох был старше меня на десять лет.
Скоро я пойду за ним.
Саша Галицкий впервые опубликовал этот рассказ 4 мая 2022 года на Facebook. 4 мая 2024 года он написал: «Год назад Ирит умерла».
- Саша Галицкий. Рассказ Ирит Ненер - 21 сентября 2026
Изображения:
Саша Галицкий «Будем красить оленя». Издательство «Бабель», Тель-Авив, 2026 г. (© forall.swiss)
Ирит. 3 мая 2022 г. (Саша Галицкий, личный архив)
Память хранят люди и камни. Амстердам, 2025 г. (Саша Галицкий, личный архив)
Книга Саши Галицкого «Будем красить оленя» на стенде издательства «Бабель», Тель-Авив. Международная ярмарка «Пражская книжная башня». 11–13 сентября 2026 г. (Саша Галицкий, личный архив)
Поделитесь публикацией с друзьями