Константин Фрумкин. О чувствах по требованию
Можно ли искренне полюбить ближнего своего по требованию? А Родину? Какое значение имеют для человека чужие чувства? С чем связано заявление немецкого либерала о стыде за нацистский период? Статья журналиста, философа и культуролога Константина Фрумкина приглашает к дискуссии.
Итак, от представителей некоторой нации требуют стыда. От этого можно было бы отмахнуться, сказав: во-первых, что стыд, как и другие эмоциональные феномены, спонтанны и не вызываются, как такси, по требованию (даже если я их требую сам от себя); во-вторых, что чувство стыда слишком тяжелое и может испытываться лишь очень редко, а те, кто испытывают его часто — кончают с собой; в-третьих, что стыд чувство индивидуальное, и испытывают его за сугубо личные поступки и личные ситуации — а не за то «что отказали боги / Мне в сладкой участи оспаривать налоги / Или мешать царям друг с другом воевать».
Все это верно, и все же такие возражения содержат серьезную недооценку того, как чувства функционируют в общественном обороте. Чувство — например любовь — требовать нельзя, и тем не менее его требуют — жены от мужей, родители от детей, Родина — от своих граждан, и что самое интересное, требуют успешно. Конечно, невозможно по требованию полюбить жену, но можно сказать, что ты ее любишь, подарить цветы и повести в кино (не помню, у какого французского философа обсуждается возникающая в этом случае неразрешимая задача имитации спонтанности: чтобы действовать по требованию жены, но как бы по своей инициативе).
У чувств есть социальная рамка, есть, как говорил Гюстав Флобер, «воспитание чувств», а значит и эмоциональная культура.
Наверное, можно сказать, что это не совсем чувство, а лишь его имитация, но все сложнее. У чувств есть социальная рамка, есть, как говорил Гюстав Флобер, «воспитание чувств», а значит и эмоциональная культура (изучение ее истории стало на Западе процветающей наукой). Мы бы не знали, как назвать те темные импульсы, которые нас обуревают, если бы культура не предложила для них имена и не объяснила модели их функционирования. Общим местом в культурологических штудиях стало мнение, что именно литература — исконно мусульманская — научила европейцев, что они испытывают романтическую любовь — или, по крайней мере, должны ее испытывать, в связи с чем Ларошфуко говорил, что многие женщины не стали бы влюбляться, если бы не умели читать (мадам Бовари и пушкинская Татьяна были литературными иллюстрациями этой мысли).
В сфере чувств в человеческом обществе есть целый спектр разных соотношений искренности и имитации. На одном полюсе этого спектра — чувства в узком психологическом смысле, чувства как спонтанные, неконтролируемые рассудком и явственно ощущаемые состояния внутреннего мира, на другом полюсе — чисто словесная имитация чувств холодными, равнодушными людьми. И между ними множество переходов, и весь этот спектр объединяет не только постепенность перехода, но и то, что между внутренними ощущениями и внешними поступками имеется диалектическое отношение — улыбка повышает настроение, старательная имитация любви может в конце концов вызвать ее подобие, а большие инвестиции в личные отношения могут в конце концов заставить их ценить.
Страшно интересный факт заключается в том, что эмоции считаются чрезвычайно важной вещью и потому существует большая индустрия их требования и производства.
Отдельный разговор — роль имитации эмоций в публичной, общественной и политической жизни. Страшно интересный факт заключается в том, что эмоции считаются чрезвычайно важной вещью и потому существует большая индустрия их требования и производства. Церковь проповедует любовь к ближнему, подсудимые заявляют о своем раскаянии, педагоги требуют от школьников стыдиться, и — это мне особенно интересно — в юбилейных поздравительных адресах выдающимся деятелям пишут, что испытывают по отношению к юбиляру чувства глубокого уважения и восхищения.
1574-й день войны России против Украины. Тревожные новости приходят ежедневно. В понедельник не менее пяти человек погибли, 30 были ранены...
Граждане Швейцарии на референдуме 14 июня проголосовали против ограничения численности постоянного населения страны до 10 миллионов человек. Против такой меры...
Алексей Резников – министр обороны Украины в 2021-2023 годах, министр по вопросам реинтеграции временно оккупированных территорий Украины в 2020-2021 годах....
Сколько часов в неделю работает почтальон в Швейцарии? Какая наклейка была на пистолете управляющего почтой в Комюни? Чем уникален 1993...
Что нам особенно запомнилось в прошлом году? И что означает свобода прессы сегодня? На двух выставках в Швейцарском национальном музее...
Пьеса немецкого драматурга Лутца Хюбнера «Гретхен 89 и т.д.» приглашает за кулисы и открывает сценические тайны. Она популярна уже треть...
Тут интересно то, что, хотя никто ничего подобного не испытывает, но:
1) предполагается, что испытание другими людьми уважения и восхищения есть та ценность, которой юбиляр хотел бы обладать, и потому мы предлагаем ему хотя бы яркую обертку этой конфеты;
2) существует культура, в рамках которой нашей обязанностью является хотя бы словесная демонстрация этих эмоций.
Что касается первого: если вдуматься, речь идет об очень интересном явлении, когда чужие чувства считаются и воспринимаются очень значимыми обстоятельствами моей жизни. Чужие восхищение, уважение, зависть являются составляющими моего успеха; чужая любовь — знаком моей состоятельности как представителя пола; чужой стыд — высшим выражением моей моральной правоты.
И, конечно, есть культура «обязательных публичных эмоций». Когда к очередному юбилею окончания Второй мировой войны канцлер Ангела Меркель начала свою речь со слов «мы немцы, с ужасом и стыдом…», то, конечно, нет оснований полагать реального интенсивного переживания подобных чувств всеми или очень многими немцами, хотя кто-то и что-то переживает, но тут слишком много вопросов. Как часто? Как долго? С какой интенсивностью? Сколькими людьми? Всеми ли ужас и стыд, или некоторыми только ужас?
Но, вне попыток ответить на эти вопросы, существует политическая и риторическая культура, в рамках которой Германия в разных формах – от речей канцлера до выплаты компенсаций – должна создать непротиворечивую картину реализации подобного чувства. Важная методологическая проблема, которая возникает в этой связи — смешение моральных суждений с психологическими.
Возьмем такой правдоподобный случай. Вот в 1945 году живет честный немецкий либерал. Он всегда тяжко переживал нацизм и войну, всегда осуждал их, всегда считал, что честному немцу должно быть стыдно за произошедшее с их страной, и поэтому всегда с чистой совестью заявлял, что ему все 12 лет было стыдно. Но есть нюанс — «должно быть стыдно» — моральное суждение, которое лишь по касательной связано с психологией в узком смысле, с феноменологией индивидуальных эмоций.
Строго говоря, переживание стыда — это остро переживаемая эмоция, которую вы почувствуете ненадолго, когда вдруг вспомните о своем неблаговидном поступке.
Строго говоря, переживание стыда — это остро переживаемая эмоция, которую вы почувствуете ненадолго, когда вдруг вспомните о своем неблаговидном поступке. Заявление немецкого либерала о стыде за нацистский период не связано с реальной феноменологией его переживаний. Оно вытекает из его политических и моральных убеждений, в то время как способность к переживанию стыда как эмоции вытекает из психологических свойств личности, которые могут оказаться любыми, в том числе и не подходящими для этого случая. По сути, говоря о своем стыде, честный немецкий либерал заявляет о своих морально-политических убеждениях в форме заявления о переживаемых эмоциях, но эмоции в данном случае оказываются, по сути, метафорами.
И вот этого, конечно, можно требовать. Другое дело, что в СССР так злоупотребляли имитацией сильных чувств, всеми этими разговорами про любовь к родине и к труду, чувством гордости за наши достижения, пресловутым «чувством глубокого удовлетворения» и вызываемым по команде сверху чувством гнева (вспомним пятиминутки ненависти у Джорджа Оруэлла), так пытались представить экстремальные психические феномены вроде энтузиазма и решимости жертвовать собой и человеческой повседневностью, что, похоже, в России выработался некоторый иммунитет к нормативным публичным эмоциям как таковым (очень любопытно проверить эту гипотезу на современной политической риторике; как мне кажется, официальная российская риторика в этом смысле довольно сдержана). США по сравнению с Россией в этом смысле невиннее, и потому лицемернее — именно потому, что не имели опыта столь тотального и именно заостренного на фальсифицированные эмоции лицемерия.
Те, кто в той или иной модальности требуют стыдиться — например в форме осуждения за отсутствие стыда, конечно, хотят не этого, они хотят искренних чувств. Но на практике такие требования могут только породить соответствующую культуру публичных имитаций — что с финансовой, и вообще с практической точки зрения тоже не мало, но — все же хотят любви!
- Константин Фрумкин. О чувствах по требованию - 10 июля 2023
Изображения:
Константин Фрумкин в Московском технологическом институте. 11 июля 2016 г. (© МТИ, Future Foundation)
Колесо эмоций Роберта Плутчика. Границы между понятиями стыда, чувства вины и смущения очертить нелегко. Они похожи на реакции или эмоции, потому что «подразумевают саморефлексию и самооценку». 13 апреля 2020 г. (© Plutchik-wheel.svg)
Поделитесь публикацией с друзьями