Михаил Эпштейн. Антибытие. Онтоцид
Одна из самых известных русских сказок называется «Поди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что». Вот так и вся Россия, как ее сказочный герой, находится в поиске небытия.
«Швейцария для всех» публикует отрывки из новой книги профессора Михаила Эпштейна «Перед концом истории? Грани русского антимира», которая вышла в прошлом году в издательстве Freedom Letters.
Современному политико-философскому языку не хватает понятия онтоцид (от др.-греч. on, ontos — бытие + cide, убийство) — тотальное уничтожение всего сущего, война с бытием как таковым. Геноцид, зооцид, экоцид — лишь частичные проявления онтоцида. Вражда к бытию как таковому лежит в основе ряда религиозных и политических движений, таких как гностицизм, отчасти старообрядчество, евразийство, фашизм, рашизм… Мир лежит во зле или захвачен Сатаной — а значит, подлежит уничтожению.
В своей кремлевской речи, объявляющей аннексию четырех украинских регионов, Путин обвинил весь Запад в сатанизме: «…подавление свободы приобретает черты „религии наоборот“ — откровенного сатанизма». После этого российский совет безопасности и вся пропаганда провозгласили основной задачей спецоперации уже не только денацификацию и демилитаризацию, но и десатанизацию Украины. А это означает борьбу не с идеологией или армией, но с самим существованием Украины.
Онтоцид на практике — тактика выжженной земли. Иногда она проводится армией в ходе отступления, чтобы не дать возможности агрессору использовать захваченные ресурсы. Но и такая тактика запрещена международными нормами ведения войны. А в нынешней войне тактика выжженной земли применяется нападающей армией, которая маниакально опустошает территорию как таковую, превращает в руины целые города, уничтожает гражданскую инфраструктуру, отнимает тепло, свет, воду у мирного населения, разрушает основы существования.
За один только 2022 год Россия полностью уничтожила сотни городов и сел в Украине, включая Мариуполь, Волноваху, Изюм, Рубежное, Северодонецк. Были разрушены или повреждены более 150 тысяч домов. Около восьми миллионов беженцев покинуло Украину и еще около восьми миллионов стали внутренне перемещенными лицами. В среднем гражданские объекты обстреливались в 60 раз чаще, чем военные. Погибли шесть миллионов домашних животных и по меньшей мере 50 тысяч дельфинов в Черном море. Миллионы гектаров леса сожжены обстрелами. Более 40% территории Украины заминировано, там создано самое большое минное поле в мире площадью примерно 250 тыс. кв. км.
Все это позволяет говорить не только о геноциде, зооциде и экоциде, но и об онтоциде в целом. Такая политика тотального небытия противоречит не только международному праву, но и прагматике войны. Даже нацистская Германия старалась не разрушать больше того, что было необходимо для военной победы, чтобы впоследствии оккупировать эти земли с пользой для их дальнейшего развития под властью уже самой Германии.
Ненависть или подозрительность в отношении бытия как такового — распространенное российское умонастроение. Небытие ревнует к бытию любое проявление жизни. Допустим, на свете возникает нечто — некая форма бытия, росток, былинка. Европеец увидит это нечто — и захочет взглянуть на него с разных сторон. Углубиться в его причину. Вырастить из него нечто большее, построить что-то на его основе…
А в России на это нечто как новый факт бытия взглянут с подозрением.
А что ему нужно?
Какое у него право тут быть?
Ничего не было — и вдруг здрасьте-пожалуйста.
Да кому ты нужен?
Начнет тут воду мутить.
Права качать.
Как бы чего не вышло.
Лучше без него.
И начнут это нечто вминать в землю, затаптывать, чтобы поскорее от него ничего не осталось. Небытие — это и точка отсчета, и точка прибытия.
«…Есть ли кто лютее нашего народа? — вопрошает И. Бунин в „Деревне“, написанной в 1910 году, еще до самых лютых событий XX века. — Историю почитаешь — волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство… Былины — тоже одно удовольствие: „распорол ему груди белые“, „выпускал черева на землю“…»
Максим Горький, один из самых неустанных скитальцев по родной земле, приходит к такому же выводу: «Я думаю, что русскому народу исключительно – так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное… Коллективные забавы муками человека. <…> Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звездочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов — эта операция называлась „одеть по форме“. Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства. <…> Но — где же — наконец — тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература 19-го века? В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и — не нашел его»***.
Такая жестокость — это своего рода народное любопытство к бытию, хотя и отрицательное: пытливость от слова «пытка». Что же это за бытие такое? — нужно с ним разобраться. Надломить, скрутить, смять, загнуть. Крайние способы деформации — чтобы оно закричало, забилось от боли, выдало себя. Вот тогда, на пути к смерти, оно становится интересным.
Горький отмечает, что жестокость в России носит еще и познавательный, исследовательский интерес: «как бы изучает цепкость, стойкость жизни». Живое острее всего воспринимается в процессе своего истребления. Когда оно цельно, оно опасно, на что-то претендует, может занять наше место.
А если его ломать, травить, душить, оно обнаруживает всю силу своей встревоженной, издыхающей жизни. Здесь любят бытие в его ранах, воплях, корчах, судорогах. Тогда нам является его подлинность, подноготная (вспомним пыточное происхождение этих слов). Как признавался А. Н. Толстой, его роман «Петр Первый» возник из изучения пыточных записей московского приказа тайных дел: «Эти розыскные акты записывались дьяками, которые старались записать в наиболее сжатой и красочной форме наиболее точно рассказ пытаемого. Не преследуя никаких „литературных“ задач, премудрые дьяки творили высокую словесность. В их записях – алмазы литературной русской речи»****.
Пытка — вот познавательное отношение к бытию, основа народной эпистемологии и этимологии. Любо-пытство… О-пыт… Ис-пытание… По-пытка…
Пока бытие живое, оно пробует от нас ускользнуть; когда же мы его пытаем, оно раскрывается в своей глубине. И полной откровенности достигает в агонии, на пороге смерти.
* Обращение Владимира Путина по случаю вхождения в состав РФ новых
субъектов // ТАСС, 30.09.2022.
** Эти предварительные данные могут впоследствии уточняться.
*** Как ни парадоксально, Горький предполагает, что «на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях». Кто-то пытался подражать мученикам, но большинство вдохновлялось примером мучителей. См.: Горький М. О русском крестьянстве. Берлин: Издательство И. П. Ладыжникова, 1922.
**** Толстой А. Н. Чистота русского языка // Красная газета, 22.12.1924 (отклик на заметку В. И. Ленина «Об очистке русского языка», опубликованную в «Правде» 03.12.1924).
- Михаил Эпштейн. Антибытие. Онтоцид - 8 февраля 2026
- Между СВО и ИИ. Михаил Эпштейн – о вербальном портрете эпохи - 19 декабря 2025
- Михаил Эпштейн. Антижизнь. Некрократия - 8 декабря 2025
Изображение:
«Онтоцид (греч. ὄν, род. п. ὄντος, ontos — сущее, бытие + cide, убийство; ср. геноцид) — тотальное уничтожение всего сущего, война с бытием как таковым. Вражда к бытию, лежит в основе ряда религиозных и политических движений», — Михаил Эпштейн. («Антибытие. Онтоцид», «Новая апокалиптика»). (© ChatGPT / forall.swiss)
Дополнительно:
Михаил Эпштейн «Перед концом истории? Грани русского антимира». Freedom Letters, 2025 г.
Поделитесь публикацией с друзьями