Язык как дом, культура как власть. О фильме «Отечество»
Фильм «Отечество» Павла Павликовского идёт в разных странах. 1949 год. Писатель Томас Манн после шестнадцати лет изгнания впервые приезжает в разделенную Германию. Вместе с дочерью Эрикой он посещает Франкфурт и Веймар. В фильме. А в реальности Манна сопровождала жена Катя, а их сын Клаус покончил с собой 21 мая, до этой поездки.
Фильм «Отечество» получил приз за лучшую режиссуру в Каннах и главный приз конкурса Meeting Point Europe фестиваля Cinematik в словацких Пьештянах. Операторская работа Лукаша Жаля отмечена «Золотой лягушкой» ToruńCAMERIMAGE.
«Швейцария для всех» представляет три взгляда на художественную трактовку истории семьи Маннов, чьи старые разногласия выглядят остросовременными.
Керим Волковыский: «Так мнится, но увы надежда тщетна»
Писатель, переводчик, синефил Керим Волковыский посмотрел кинофильм Павла Павликовского «Vaterland» в Цюрихе.
«Ваш фильм можно назвать немецким?» — спрашивает режиссера кинокритик Рюдигер Зухсланд в интервью для немецкой компании Neue Visionen. Разговаривают они по-немецки. Действие в «Vaterland» происходит в послевоенной Германии в 1949 году. Съёмки проходили в Польше, Германии и Италии. В фильме звучит преимущественно немецкая речь. Заняты почти исключительно немецкие актёры — и какие актёры!
«Нет, это европейский фильм, — быстро отвечает Павликовский и поправляет интервьюера, полагавшего, что режиссёр всё еще живет в Англии: — Вообще-то последние пятнадцать лет я живу в Польше. Вы правы. В принципе можно говорить о национальном кино». При этом Павликовский упоминает ранние фильмы Кустурицы, чешской новой волны 60-х годов, итальянский неореализм. «Но я, — мягко добавляет он, — снимаю европейское кино».
Не упомянуть в данном контексте ни Вайду, ни Мунка, ни Занусси, ни Кесьлёвского — то есть обойти молчанием едва ли не самое яркое и национальное, если не националистическое, кино послевоенной Европы — мог, как мне кажется, только поляк. На мой взгляд, «Vaterland» — исключительно польский фильм, сделанный в лучших традициях польского кино. Такое негативное отношение к немцам как к людям, какое ненавязчиво, но жёстко и последовательно выстраивает фильм, я зачастую встречал именно у поляков. Сужу по своему знакомству с польской культурой и по годам жизни в послевоенном Лемберге (Львове) — я там рос.
Рискуя прослыть ретроградом и вызвать потустороннюю ярость моего кумира Годара, замечу, что в оценке кино я — почвенник и крайне скептически отношусь к определению «европейское кино», как и к любым безликим определениям. Конечно, есть исключения: кино Бергмана, Бунюэля, зрелого Полянского. Но кино и Орсона Уэллса, и Тарантино — американское. Кино Феллини и Антониони (до «Blow-up») — итальянское. Анджея Вайды и Павла Павликовского — сугубо польское. Именно поэтому, на мой взгляд, оно становится достоянием мировой культуры.
Если с «европейством» фильма «Vaterland» я для себя разобрался, то с переводом названия на русский — «Родина» или «Отечество» — сложнее. В русском языке страну, в которой мы родились, принято называть Родиной, то есть словом, связанным этимологически не с матерью и не с отцом, а с родом. То же самое относится и к языку, на котором мы начинаем говорить в детстве. Русский у нас — «родной», тогда как во многих романских и германских языках привычное обозначение родного языка связано с матерью.
Слово «Родина» в русском в дальнейшем уточняется, как бы смягчаясь, когда к нему добавляется слово «мать». Слышу возражения: есть ведь и у нас слово «Отечество». Да есть, но если мать, согласно культурной традиции, обычно не дает своих детей в обиду, готова защищать их даже с риском для собственной жизни, то отечество может своих детей не только покарать, но и сожрать (вспомним бога Кроноса, пожирающего своих детей). Не потому ли мы прибегаем к этому торжественно звучащему слову чаще всего тогда, когда оно, это самое отечество, находится в опасности? Опасности, действительной или выдуманной — суть дела это не меняет.
Павликовский рассказывает о состоявшейся в 1949 году поездке патриарха немецкой литературы в Германию — его отечество, которое от него отказалось. Манн покинул страну в тридцатые годы не только по идеологическим соображениям: его жена Катя происходила из еврейской семьи. Всё это время он бичевал своё отечество силой слова, и теперь оно лежит перед ним в руинах. Формально целью визита было участие писателя в торжествах по случаю 200-летия Гёте. На самом деле страна и её самый знаменитый писатель пытаются найти друг друга, заключить мир. Германия встаёт на ноги с помощью американцев с одной стороны и сталинского СССР — с другой. Манна сопровождала жена Катя. А их старший сын Клаус покончил с собой за два месяца до этого путешествия.
Павликовский не стремится к документальной точности. Он вносит два, казалось бы, небольших изменения. В его трактовке старший сын Клаус, нелюбимый отцом, кончает с собой во время поездки отца по Германии. А Томаса Манна сопровождает не Катя, а старшая дочь Эрика — шофёр, переводчик, почти его совесть (!). Она была связана теснейшими духовными узами с братом Клаусом и в каком-то смысле, можно сказать, враждовала с отцом. Даже для тех, кто не знаком с трагедией в отношениях писателя с его одаренными старшими детьми (и здесь Кронос, пожирающий своих детей), эта подмена и сдвиг по времени придают камерному черно-белому фильму с названием «Отечество» взрывчатую силу блокбастера.
Но позвольте, разве фильм — не об отчаянной и, на первый взгляд, благородной попытке 74-летнего немецкого писателя с помощью немецкого языка спасти представление о просвещённой немецкой нации, веками несущей миру свет, — представление, разрушенное двенадцатью годами нацистских зверств? Спасти мир с помощью великого немецкого языка. Разве не к этому стремится устало-иронический Томас Манн? На критические замечания о том, не повредит ли его репутации поездка в советскую зону оккупированной Германии, он отвечает, что у немецкого языка нет зон и что родившийся во Франкфурте Гёте большую и плодотворнейшую часть своей жизни провёл в Веймаре. Ответы на более грубые и откровенные оскорбления — «предатель», «сталинская марионетка» и так далее — берет на себя его дочь Эрика.
И почти с первых кадров к мотиву «спасения» присоединяется подспудный поиск героями своего «Отечества».
В американской зоне спасти ничего не удается: ни пощёчиной, которую Эрика звонко отвешивает на банкете своему бывшему мужу — главному нацистскому лицедею Грюндгенсу (Йоахим Мейерхоф). Ни умными ответами самого Манна на провокационные вопросы журналистов всех мастей на пресс-конференции. Ни тем, как писатель элегантно ставит на место не скрывающих своих гитлеровских симпатий внуков Вагнера. Едва перекрасившееся нацистское рыло прет отовсюду, а тут еще приходит сообщение о самоубийстве во Франции проблематичного сына Клауса, тоже писателя.
Манны — Томас и Эрика — буквально сбегают в «русскую зону», в Веймар. Дальнейшее, особенно для людей, переживших советский сталинский фашизм, оказывается еще страшней улыбчивого и злобного лицемерия, которым их встречали и провожали в Бундесрепублик. Коротко, но беспощадно и выпукло рисует фильм персонажей, встречающих Маннов в Веймаре. Тут и перековавшийся бывший наркоман декадент и хороший экспрессионист Иоганнес Бехер (Девид Штрисов) с мертвыми глазами и заискивающим предложением Томасу Манну переехать в будущую ГДР и возглавить тамошнюю культуру. Тут и цитирующий наизусть по-немецки «Фауста» полковник Управления информации Советской военной администрации в Германии Тюльпанов (Даниэль Вагнер) с добрыми глазами уставшего палача. Тут и вымуштрованные дирижером-надзирательницей из культурного центра дети…
Столь же плачевно (на первый взгляд!) заканчивается поиск героями фильма своего Отечества.
«Хочу домой», — говорит отцу Эрика.
«А где он, дом-то?» — отвечает отец.
Писатель, для которого нет ничего важнее языка, возвращается после длительного отсутствия в страну, где все говорят на этом языке, — и не встречает ни одного живого лица, ни одного живого слова! А может быть, этот писатель уже мертв, или это живой труп разъезжает в роскошном американском лимузине по нищей и разрушенной стране? «А вот и нет», — говорит нам третий главный герой фильма — музыка.
Музыка ненавязчиво возникает и вроде бы отвечает на все вопросы. Есть и органная музыка Мессиана, и дивный моцартовский квартет. Есть и немецкие шлягеры с прекрасной и знакомой нам по прежним фильмам Павликовского Иоанной Кулиг. Есть и страшный гимн будущей ГДР в исполнении детского хора с двойным «Deutschland…Vaterland», и краснознамённый хор советской армии с неизменной «Во поле берёза стояла».
Но все это — только прелюдия к финалу 82-минутной кинокартины. В конце мы видим Томаса Манна и Эрику сидящими на скамье в разрушенной церкви. Где-то на верхотуре органист начинает играть хорал Баха «Jesu, bleibet meine Freude» из кантаты «Herz und Mund und Tat und Leben». Под эти звуки дочь кладёт свою руку на руку отца.
Примирение? Понимание? И то и другое. Музыка нас спасет… Спасет ли? 60 лет тому назад я написал четверостишие, которое часто повторяю для себя: «Нас музыка от гибели спасет / так мнится, но увы надежда тщетна / рассеянное небо безответно / лишь тишина над облаком плывет…»
Роман Осминкин: «Возвращение домой невозможно»
Писатель, перформер и исследователь искусства Роман Осминкин посмотрел «Отечество» Павла Павликовского в Лейпциге в День воссоединения Германии — Tag der Deutschen Einheit — 3 октября.
Вышло символично. События в фильме происходят в самом начале разделения Германии на запад и восток. В процессе просмотра понял, почему «Vaterland», а не «Heimat». Кино камерное, лаконичное, чёрно-белое. Долгие планы статичной камерой чередуются с долгими планами проезда, снятыми изнутри автомобиля, за рулём которого Эрика Манн везёт Томаса Манна по ещё не остывшим руинам только начинающей оправляться от войны Германии.
Воистину это поэтичное кино. В том смысле, как по Вагинову поэт — это гробовых дел мастер, а не спаситель мира. Война закончилась. Жертвы ещё не погребены, руины ещё дымятся, и тогда приходят поэты и всматриваются в то, что вы-мы-они натворили, отпевают израненное тело Европы, пытаются разотчуждать погрязшее в культе смерти отечество — Vaterland — обратно в живительную родину — Heimat. Прильнуть к материнской груди, вернуться в лоно. Но, как всегда, тщетно.
Очень точно передана потерянность, неприкаянность героев семьи Маннов — они не видят своего будущего. В самой первой сцене Клаус Манн встаёт с кровати и по телефону говорит сестре Эрике: «Нам всем надо покончить с собой, как Цвейг и Беньямин, а отцу сделать это первым, чтобы подать остальным пример». На заднем плане одевается его любовник.
Как я выяснил апостериори, Павел Павликовский свёл воедино несколько поездок и перемешал хронологию, но художественно и сценарно — это работает безотказно. Тут, как почти всякий вынужденный эмигрант, примеряешь воленс-ноленс на себя эту роль возвращенца на руины Отечества. Конечно, не роль великого писателя, а простого изгнанника, коих по всему миру множится. Сколько я прочитал историй эмигрантов и беженцев о сновидениях, в которых они возвращаются в страну исхода.
Есть, конечно, титаны духа, открыто говорящие: «Отрежь, как я отрезал, забудь, как я забыл, смирись и иди дальше». Но кто знает, что они пережили, чтобы так заявлять, кто знает, как их бессознательное перелопачивает их речь и язык, вытесняя все приметы прошлой жизни и вынужденное изгнанничество. Однако случай семьи Маннов нетривиален: переживая семейные травмы на фоне большой войны, они прежде всего озабочены будущим немецкого языка и культуры.
Как так стало, что язык Гёте и Шиллера стал языком приказов о подаче газа в Аушвице? Их забота и неразрешимая апория: возрождение хорошей Германии на руинах плохой. Тут «Отечество» настолько лаконично сработано, настолько точно подобран кастинг — лучшие актёры с холодной головой будто по лекалам Дени Дидро отыгрывают внутренние сломы и крушения надежд посредством мельчайших деталей физиогномики.
Вся эта сложная гамма чувств написана на лицах, переходящих в израненные ландшафты. Вроде бы война только закончилась, но мир снова разделён на Сталина и Микки-Мауса. С одной стороны: фуршет по случаю юбилея Гёте, буржуазные песенки жовиальной немецкой фрау, внуки Вагнера, заискивающие перед Томасом Манном, ожившая тень из прошлого — бывший муж Эрики — актёр Густаф Грюндгенс, продавший «душу нацистам» (прототип героя романа Клауса Манна «Мефисто»).
Немецкая речь и песни под окном вкупе с вестью о самоубийстве Клауса ретравматизируют Эрику, та впадает в истерику. С другой — военный хор, пионеры, советский пропагандист Тюльпанов, невпопад цитирующий Гёте, госбезопасность, водка и «Во поле берёза стояла». Сегодня эта бинарность кажется почти ясной: наш мир с тех пор многажды усложнился, а пресловутая многополярность грозит хаосом и ядерным апокалипсисом.
Концовка разрешена в духе «печаль моя светла»: старик Манн и Эрика едут в «Бьюике» по индифферентной к человеческим страстям природе, которая буквально по Гёте живёт циклично в духе «умри и возродись», солнце пробивается сквозь руины, трава снова чёрно-бело-зеленеет и т. п. Манны останавливаются напротив лютеранской церкви, заходят и слушают внутри полуразрушенного храма, как настройщики ремонтируют церковный орган.
Звуки Баха становятся всё стройнее и преображают реальность вокруг во что-то, превышающее пресловутое понятие «Vaterland», делая самих Маннов лишними на этом тихом празднике послевоенного просветления. В ночь перед этим Эрике является во сне призрак Клауса Манна, отец её будит, она говорит: «Пора домой». Томас Манн отвечает вопросом: «А где он, наш дом?» Выйдя из кинотеатра, я понял: возвращение домой невозможно, даже если оно когда-нибудь физически и произойдёт. Это будет уже не «Heimat», а «Vaterland».
Марина Охримовская: «Война только прикинулась мёртвой»
После «Иды» и «Холодной войны» я увидела «Отечество» как часть чёрно-белой трилогии Павла Павликовского. Словно режиссёр хочет разглядеть в послевоенном времени что-то прежде незамеченное, неосмысленное. Я постоянно думала о выживших и погибших, незримо присутствующих в кадре, об умиротворении на фоне войны, которая только на время прикинулась мёртвой.
Думала о том, что язык может оставаться домом для человека, лишившегося родины. Изгнанник или добровольный переселенец вправе искать опору в своей культуре. Но где проходит граница между привязанностью к этому дому и убеждением, что он должен быть дорог всем остальным? Для меня она возникает там, где личная потребность говорить, писать и помнить на своём языке превращается в требование к другим признать его сверхъестественную силу и величие.
Можно выступать против российской агрессии и при этом сохранять культурные представления, близкие «русскому миру». Во время войны это противоречие особенно остро: настойчивое продвижение культуры страны-агрессора может оттеснять разговор о культуре страны, подвергшейся нападению.
Право писать по-немецки или по-русски связано со свободой человека. Требование признать особое величие немецкого, русского или другого языка — уже с культурной иерархией. Достоинство автора не зависит от «величия» его языка, а ценность языка не требует доказательств его превосходства. Любая культура самоценна.
Антивоенная позиция не избавляет от имперских привычек. Можно отвергать насилие и продолжать считать свою культуру центром цивилизации. Признавать независимость Украины — и обижаться на отказ украинцев от русского культурного присутствия, требовать объяснений или компенсации. За этим стоит представление, что русская культура имеет право на чужое внимание и пространство даже против воли людей. Именно здесь возникает близость к логике «русского мира».
Украинская культура, как немецкая и любая другая, — самостоятельный мир, свободный от необходимости соизмерять свои потребности с судьбой русской литературы. Нежелание уделять особое внимание русской культуре не означает враждебности к культуре вообще.
Есть здесь и личная сторона. Если писатель связывает ценность своих книг с величием национальной культуры, её критику он может воспринимать как посягательство на себя. Тогда защита русской или немецкой культуры как воплощения человеческого достоинства может незаметно превратиться в защиту собственного литературного статуса.
- Язык как дом, культура как власть. О фильме «Отечество» - 17 ноября 2026
- Керим Волковыский. Яна и Ванда - 7 мая 2025
- Керим Волковыский. Считанные дни - 23 декабря 2023
- Язык как дом, культура как власть. О фильме «Отечество» - 17 ноября 2026
- Язык как дом, культура как власть. О фильме «Отечество» - 17 ноября 2026
- Музыка тревожных времён. Украина вне тени империи - 13 ноября 2026
- Музика тривожних часів. Україна поза тінню імперії - 13 ноября 2026
Изображения:
Кадр из фильма «Отечество». Режиссер Павел Павликовский. Оператор Лукаш Жаль. 2026 г. (© Agata Grzybowska)
«Vaterland» / Offizieller Trailer (YouTube)
Поделитесь публикацией с друзьями