подписка
 

Литклуб, Новости » Полумертвые: диагноз эпохи в романе Олега Радзинского

Полумертвые: диагноз эпохи в романе Олега Радзинского
Олег Радзинский (courtesy photo)
подписка
Литклуб

Полумертвые: диагноз эпохи в романе Олега Радзинского

«Покаянные дни» – не о войне и не об эмиграции, а о человеке, далёком от реальности. Олег Радзинский избегает выносить приговоры. Интонации книги колеблются между холодным наблюдением и жёстким диагнозом. Но что происходит с культурой, если иссякает воля к действию и любви?

Олег Радзинский

Судьба писателя принципиальна для понимания книги. В 1982 году аспиранта филфака МГУ Олега Радзинского арестовали за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Последующие пять лет: тюрьма и ссылка на лесоповал. В 1987-м выслали из страны. В США он получил профессию финансиста — стал трейдером и инвестиционным банкиром. В 2000-х недолго работал в Москве. Сейчас живет в Лондоне, написал книги: «Посещение», «Иванова свобода», «Суринам», «Агафонкин и время», «Боги и лишние: неГероический эпос» и автобиографию «Случайные жизни». Роман «Покаянные дни» издан в 2024 году и отобран в шорт-лист литературной премии «Дар».

В основе произведения — реальность

В марте 2022-го Борис Акунин, Михаил Барышников и Сергей Гуриев создали международную благотворительную организацию «Настоящая Россия» для помощи людям, которые терпят бедствие из-за войны России против Украины. Радзинский стал управляющим директором. В первые месяцы собрали более миллиона фунтов стерлингов. Деньги в качестве грантов поступили в такие организации, как британский благотворительный фонд We help Ukraine, германский фонд Rubicus, польский фонд Weda, грузинская организация «Волонтёры Тбилиси», украинские благотворительные фонды «ЯМариуполь» и «Дети Героев», черногорское сообщество «Пристанище».

«Осенью 2022-го я посетил, скажем так, с инспекцией волонтерские сообщества, которым мы давали гранты, в странах от Германии до Грузии. Получил интересный и важный опыт. В Тбилиси судьба меня застала вместе с Борисом Борисовичем Гребенщиковым, — рассказывал Олег Радзинский осенью 2024 года на IX форуме СловоНово в Луштице. — И он меня спрашивает: «А вот что вы сейчас пишете, Олег?» «Пока — думаю, поехал, посмотрел, вспоминаю бунинские «Окаянные дни»…» — отвечаю ему. И Борис Борисыч говорит: «Назовите новый роман «Покаянные дни». Так появилось название».

Сюжет как антропологический эксперимент

«Покаянные дни» — не документ и не хроника эмиграции. Время в нём конкретное — до и после российского вторжения в Украину. Зато адресами можно пренебречь. Потому что автор описывает не места, а психологическое состояние определённой группы людей. А именно части российской интеллигенции, которая долго жила в личном «аквариуме», отделённом от политических реалий.

«Война началась в телевизоре… А потом танки скатились с голубого экрана и въехали в наши квартиры. Вместе с войной.»

Сюжет разворачивается на протяжении 250 страниц вокруг семьи Найденовых. Устоявшаяся интеллектуальная среда поздней московской интеллигенции изображена скорее схематически, чем живо. Культурные разговоры, лектории, академическая деятельность вроде изучения португальской мемуаристики XVII века или исследований черно-белого немого кино. Эти люди ощущают себя отдельно от государственной машины, они обитают как бы под покровом внутренней эмиграции: «есть мы — и есть они».

image description
image description

Роман о распаде частного мира

«Аквариум» трескается, но герои лишь обсуждают это — без действия, словно посторонние сами себе. Война России против Украины окончательно разрушает хрупкое равновесие, однако они продолжают жить так, словно происходящее — не их жизнь. Отсюда и возникает ключевой и странный эффект романа: люди кажутся полуживыми — они много думают, но не действуют. И надо полагать, это сознательный художественный приём.

Повествование «психологически холодно»: много размышлений и наблюдений, но мало телесности и эмоциональной энергии. Персонажи помещены в систему, которая выглядит неизменяемой. А сами они скорее напоминают не живых людей, а мыслящие конструкции — носителей определённых позиций и мировоззрений. И это роднит роман с абсурдом Кафки, экзистенциальной прозой Камю и интеллектуальной традицией Кундеры.

Олег Радзинский «Покаянные дни» (© forall.swiss)
Олег Радзинский «Покаянные дни» (© forall.swiss)

Русская линия «людей-идей»

В русской литературе линия восходит к произведениям Фёдора Достоевского, где герой часто равен философской позиции. Но различие принципиально: если у Достоевского идеи горят — его герои страстны, мучительны, внутренне взрывны, то у Радзинского они тлеют. Это индивидуумы поздней эпохи, их энергия для морального и физического действия почти иссякла.

В этом смысле роман перекликается с «обломовской» линией русской литературы. Причем, если у Ивана Гончарова утрата действия — личная трагедия, то у Радзинского она становится нормой: способность действовать здесь словно атрофирована самой средой. Остаётся неясным: исчезла ли она за ненадобностью, из страха или под иным давлением обстоятельств.

Например, Ася (две трети романа — про неё) хочет быть хорошей и «принадлежать». При этом она избегает выбирать, сказать «нет», заплатить за достижение цели. Ася, принадлежащая по праву рождения к столичному культурному слою, привычна к безропотному компромиссу с внешней силой, тяготеет к подчинению, услужливости перед растлевающей логикой власти, которую в данном случае олицетворяет Марк.

Живущие вне реальности

Главная тема романа — утрата субъектности. Люди долго проживали жизнь по принципу: «мы отдельно от политики». Рассуждают о политике, морали и культуре как наблюдатели, а не соучастники исторических процессов. Поэтому, когда реальность вторгается в их жизни, они оказываются к ней психологически не готовы. Продолжают объяснять происходящее «поверх», ищут интеллектуальные оправдания, анализируют ситуацию и… бездействуют.

Отсюда возникает ощущение «сомнамбулизма». «Покаянные дни» — о ещё живых широко образованных людях, сохранивших привычку мыслить, но утративших способность действовать. Перед читателем предстает не столько конкретный тип, сколько антропологический вид неких представителей позднепутинской интеллигенции.

Далецкая: фигура реальности

На фоне постоянно рефлексирующих «живых трупов» резко выделяется фигура Полины Далецкой. Эта женщина с ограниченными возможностями воспитывалась в интернате на полном социальном обеспечении в четырехстах километрах от столицы. В отличие от других, у неё почти хищный инстинкт выживания. В стремлении вырваться из «обеспечиваемых» в «обеспеченные» она почти не рассуждает о морали, не объясняет свои поступки. Она действует.

Автор скуп на подробности внешности Далецкой, оставляя читателю лишь угол зрения: снизу вверх или сверху вниз. Она лишена индивидуальности и существует как функция адаптации. Это единственный в произведении персонаж действия среди персонажей сознания. И если большинство напоминает людей прошлого, продолжающих существовать по инерции, то Полина выглядит существом (сутью?) новой среды.

Далецкая оказывается живее всех — её жизнеспособность не гуманистическая, а эволюционная. И таким образом роман допускает мрачное прочтение: в условиях крушения мира, тектонических социальных сдвигов, выживает не тот, кто рассуждает о морали и праведности, а тот, кто способен лучше приспосабливаться к среде обитания.

image description
image description

Ещё о важном. Вина присутствует повсюду — но нет виноватых. Отсюда и гнетущая интерпретация «Покаянных дней». Надо думать, роман показывает не только кризис поколения, но и смену человеческих типов. Старый тип — культурный, моральный, рефлексирующий — выглядит нежизнеспособным в эпоху гуманитарной катастрофы. Новый — прагматичный, холодный, адаптивный — более устойчив.

И в этом смысле книга перекликается с прозой, исходящей из обреченности человека.

Любовь как утраченный смысл

Особенно интересно в романе изображение любви. В семье Найденовых и вокруг любовь существует как социальная привычка: условие комфорта, язык без энергии. Сожители поддерживают «удобные» отношения, но их связи лишены эмоционального заряда. Иногда такая любовь превращается в зависимость. Сексуальная гиперактивность Аси выглядит не проявлением страсти, а способом принадлежать, избегая столкновения с реальностью, своеобразной анестезией, выпадением из жизни.

Традиционно любовь в русской литературе связана с нравственным выбором, сомнением, страданием, чувством долга, достоинством. У Льва Толстого она почти всегда становится испытанием моральной ответственности, у Достоевского — формой духовного подвига (или преступления). У Радзинского язык любви присутствует, но её нравственное содержание исчезает. И это ещё один симптом антропологического кризиса.

Структура романа и литературные переклички

С точки зрения композиции «Покаянные дни» напоминают не столько традиционный роман, сколько интеллектуальную хронику распада. Нет привычных центра, катарсиса, «развязки». Повествование движется как серия наблюдений за разными типами поведения: парализованные рефлексией (Костя, Ася); действующие (Далецкая, Антон); морально ориентированные, схематичные (Антон, Нина); символическая жертва (после смерти Бориса автор закрывает тему морального суда над ним).

Пространство действия — Брянск, Москва, Стамбул, Тбилиси — образует своеобразную географию промежуточности. Это мир лимбо — чистилища, где люди пытаются понять, что делать после крушения «аквариума» и где теперь их собственные жизни, а не чужие. И здесь тоже можно различить отдалённые переклички с несколькими классическими текстами русской литературы.

Например, с «Мёртвыми душами» Николая Гоголя роман роднит образ общества, в котором судьба человека словно лишена подлинной энергии. Но если у Гоголя «тлетворный дух» выражен через гротеск и сатиру, то у Радзинского она передаётся через холодную аналитическую прозу.

С «Записками из подполья» Достоевского книгу сближает внимание к параличу сознания. Однако если подпольный человек страдает от гипертрофированной рефлексии и бурных страстей, то герои Радзинского скорее впали в эмоциональное выгорание. В одном случае — люди-идеи в состоянии внутреннего пожара, в другом — люди-идеи в состоянии пепла.

Искусство как диагноз

Автор не судит своих персонажей, скорее он показывает через них «фотографию времени». Тон книги колеблется между холодным скальпелем стороннего наблюдателя и довольно жёстким моральным диагнозом. Эти фигуры — культурные, образованные, с претензией на гуманизм — оказываются неспособны к историческому действию. Их «пузырь» напоминает выморочный сегмент цивилизации: у них почти нет будущего, нет детей, нет энергии продолжения жизни.

Именно поэтому «неизбежная» Далецкая — пугающе живая — может восприниматься как знак будущего, где выживают не самые нравственные, а самые адаптивные. Подобно тому, как в лагерной прозе у Солженицына выживает не обязательно лучший, а лучше приспособленный.

В этом и заключается тревожный смысл романа.

«Покаянные дни» — не столько политическая книга и не столько хроника эмиграции. Это попытка описать антропологический перелом: момент, когда прежний культурный тип человека оказывается исторически исчерпанным, «убывающим».

И если у классиков русской литературы кризис обычно сопровождается надеждой на духовное возрождение, то у Радзинского это почти не звучит. Его роман заканчивается не катарсисом, а тихим осознанием: мир изменился, а человек русской культуры — нет. Именно в этом разрыве и происходит крушение. Возможно, поэтому чаще выживает не тот, кто чувствует, а тот, кто умеет приспособиться.

Марина Охримовская
Марина Охримовская недавно публиковал (посмотреть все)

Изображения:

Олег Радзинский (courtesy photo)

Олег Радзинский «Покаянные дни» (© forall.swiss)

 

Поделитесь публикацией с друзьями

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие тексты на эту тематику