Архив невидимого. Встречи со Светланой Алексиевич в Цюрихе
Жизнь человека складывается из собственных и чужих историй. Светлана Алексиевич сделала исследование человеческих историй частью своей судьбы и литературы. Первая книга «У войны не женское лицо» вышла в 1985 году. В ней собраны свидетельства участниц Второй мировой войны. Затем были «Цинковые мальчики» и «Чернобыльская молитва», в них исследуется опыт войны и катастрофы. «Время секонд хэнд» — про советского «красного человека».
31 мая Светлане Алексиевич исполнится 78 лет. Она родилась в Ивано-Франковске Украинской ССР. Выросла в Белорусской ССР в учительской семье. Изучала журналистику в Минском университете. Работала в беларусской прессе… Сегодня у книг Алексиевич миллионные тиражи. Они обращаются к читателям на пятидесяти языках. Цикл «Голоса утопии» запечатлел подлинные истории невидимых людей, которые, как травы, веками ложатся в землю, и сделал их видимыми для мировой литературы.
Произведения Светланы Алексиевич критикуют советскую политику и режим в Беларуси. Правителям это не нравится. Писательница периодически жила за границей, в том числе в Италии, Франции, Германии и Швеции. С 2020 года — в Берлине. Во вторую неделю мая Алексиевич провела несколько дней в Швейцарии. Она участвовала в работе международной конференции Цюрихского университета и встретилась с читателями после посещения выставки «Чернобыль. Архив невидимой катастрофы».
В Цюрихском университете Светлана Алексиевич выступала около часа. Ирина Герасимович синхронно переводила на немецкий язык. Литературоведы отмечают в сочинениях Алексиевич обостренное внимание к слову и композиции. Она определяет идею книги как творец смысла и так организует текст, что деталь оказывается сильнее концепции. Это проявилось и в Цюрихе. Устную речь трудно передать на письме, при этом «интеллектуальная мысль принадлежит миру». И мы попробуем, избегая сухой стенограммы, воспроизвести способ мышления через голос, деталь, память, паузу, бытовую сцену.
Конференция «Невидимость Восточной Европы: эпистемология, политика, искусство» стала официальным открытием Института славянских и восточноевропейских исследований (ISOS) при Цюрихском университете. Вечером 6 мая Светлана Алексиевич начала свою речь с воспоминаний. Бытовые истории перемежались философскими размышлениями. Почти так же было и 7 декабря 2015 года в Шведской академии в Стокгольме, когда писательницу отметили Нобелевской премией «за её многоголосное творчество — памятник страданию и мужеству в наше время». За столетнюю историю организации Алексиевич тогда стала четырнадцатой женщиной из 112 награжденных в области литературы.
«Я выросла в деревне. В детстве мы любили играть на улице, но с наступлением вечера голоса усталых деревенских женщин, собиравшихся на скамейках возле своих хижин, притягивали нас, как магниты. Ни у кого из них не было мужей, отцов или братьев. Я не помню мужчин в нашей деревне после Второй мировой войны: во время войны каждый четвертый беларус погибал, либо воюя на фронте, либо в рядах партизан. После войны мы, дети, жили в мире женщин. Больше всего мне запомнилось, что женщины говорили о любви, а не о смерти. Они рассказывали истории о том, как прощались с любимыми мужчинами за день до их ухода на войну, говорили о том, как ждали их, и как они все еще ждут. Прошли годы, но они продолжали ждать: «Мне все равно, если он потеряет руки и ноги, я буду его нести». Нет рук… нет ног… Думаю, я знаю, что такое любовь, с самого детства…»
«Меня что-то заставило послушать этих женщин, наверное, природное любопытство. И слушать их было интереснее, чем читать книги, — говорила Алексиевич на конференции в Цюрихе. — Немцы решили наказать деревню за помощь партизанам. Люди в Беларуси прятались в болотах, дышали через соломинки, погрузившись с головой в воду. Искали их с собаками. Беглецы приготовились спрятаться в воду. И вдруг у одной женщины заплакал грудной ребенок. Люди смотрели на неё, собачий лай приближался. И она опустила дитя в воду — убила — он перестал плакать. Она спасла людей и жила на краю деревни. Но люди не простили ей детоубийство. Это произвело на меня сильное впечатление, с тех пор я смотрела на книги иначе. Так я впервые столкнулась с затаённой частью мира. И открыла для себя то, что навсегда осталось со мной — мир жесток».
Много лет назад в беларусской деревне писательница пришла к пониманию: нет простых, маленьких людей, как учила русская литература. По словам Алексиевич, язык уже населен чужими голосами, а задача автора — услышать их: «Мои книги созданы из чужого слова. Но автор в них не исчезает — он переходит на уровень композиции».
Необычное виденье сначала выглядит даром художника, затем становится источником ужаса, а избавление от этого пугающе похоже на утрату самого себя....
Саша Галицкий – израильский художник, резчик по дереву и автор книг «Мама, не горюй!» и «Не боись!». Он более 20...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Проект «Рифмы истории» посвящен судьбам людей, которые имеют убеждения и отстаивают их. У каждого времени есть люди, которые могут поступать...
Шанс есть почти всегда, надо только заметить его и не упустить. Иными словами, если уж понесло тебя в омут –...
«Приходишь в дом, и день, а то и два говоришь с женщиной и дожидаешься, чтобы она начала говорить «неправильно», не так, как «положено». Мы живем в мире банальностей. И главное для меня — вытащить человека из банальности.
Мне надо было, чтобы бывшая фронтовичка выползла из-под давящей плиты мужского опыта. Я ищу человека, освобожденного от пут культуры, чтобы говорило его тело. Тело — это тоже архив прошлого.
Например, в одном доме жили женщина и мужчина, фронтовики. И он не мог поверить, что я пришла именно к ней: отправлял жену на кухню — то блины, то пироги печь. А она говорила, что не самое страшное было умереть на войне: “Мы были молодые, красивые девчата, и всю войну проходили в мужских трусах до колен. Юбочки, бантики, бюстгальтеры нам не выдавали. А когда перешли немецкую границу, открыли шкаф в одном доме, а там… Надели на себя красивые платья и легли в них спать, а утром — опять гимнастерки”. “Ха-ха-ха! — смеется муж, — мы брали города!” — и это мужской рассказ. А для меня чуть-чуть приоткрыла дверь в невидимое женщина — нет в войне героизма, и не надо о нем говорить. Такие же люди, как мы сейчас, просто умирали. И это был для меня, может быть, самый трогательный рассказ о цене победы».
«А вот рассказ бывшей фронтовички в другом доме. Приехала она девчонкой в батальон. Командир выстроил солдат и попросил новенькую снять ушанку — солдаты уже два года не видели женских волос.
Невидимое часто прячется не в официальном, а в запахах, мелочах, чем-то случайном.
Или отпустили девчонку с фронта в отпуск на десять дней, а когда она вернулась — однополчанки её нюхали — она пахла домом. Именно в таких деталях проступает человеческий опыт большого события, — объясняла писательница. Вспомнила Алеся Адамовича, которого называет своим учителем: — Он говорил, что в книге должно быть не более двух убитых партизан или советских солдат. Солдат должен быть герой, не чувствовать боли и совершать подвиг».
«Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Нас учили смерти. Нам говорили, что люди существуют для того, чтобы отдавать всё, что у них есть, чтобы сгореть дотла, чтобы жертвовать собой. Нас учили любить людей с оружием в руках. Если бы я выросла в другой стране, я бы не пошла по этому пути. Зло жестоко, от него нужно быть привитым. Мы выросли среди палачей и жертв. Даже если наши родители жили в страхе и не рассказывали нам всего — а чаще всего они ничего не рассказывали — сама атмосфера нашей жизни была отравлена. Зло следило за нами».
Далее Алексиевич заговорила о «Чернобыльской молитве». Не о книге, о человеческом опыте.
«Невидимость радиации переживается не только как физический факт, но и как недоверие к миру и языку. Перед поездкой в Чернобыль и зону я искала информацию и ничего не нашла. Только интервью академика Александрова, “отца советского атома”, — с горькой иронией в голосе, — который заявлял: “К безопасной советской атомной станции мы можем идти прямо по Красной площади”. Мир доверял атому, думали, что военный и мирный атом разные. После Чернобыля мы знаем, что они близнецы.
Поначалу я удивлялась, почему мы не сходили с ума после всего, что увидели. Солдаты мыли в деревне дрова и крыши. Они снимали верхний слой земли и везли в огромный бетонированный ров, потом засыпали землей. Разве это не сумасшествие — землю хоронили в земле?
Где земля была срезана, засыпали доломитовой белой мукой, получался почти космический ландшафт.
Столкнувшись с неизвестным, невидимым, люди не понимали, как это описывать. А то, что не было осмыслено, оказалось вытеснено».
По мнению Алексиевич, современники не промыслили Чернобыль, не поняли по сей день. Когда в 2022 году российские войска вторглись в Украину через Чернобыльскую зону отчуждения, тяжелая российская бронетехника шла через зараженный Рыжий лес, поднимая радиоактивную пыль. Некоторые российские части оставались в лесу месяц, рыли окопы, вскрывая опасно заражённые радионуклидами слои почвы, — об этом и последовавших случаях госпитализации российских военных в радиологический госпиталь в Гомеле сообщали в том числе Reuters и Washingtonpost.
Необычное виденье сначала выглядит даром художника, затем становится источником ужаса, а избавление от этого пугающе похоже на утрату самого себя....
Саша Галицкий – израильский художник, резчик по дереву и автор книг «Мама, не горюй!» и «Не боись!». Он более 20...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Проект «Рифмы истории» посвящен судьбам людей, которые имеют убеждения и отстаивают их. У каждого времени есть люди, которые могут поступать...
Шанс есть почти всегда, надо только заметить его и не упустить. Иными словами, если уж понесло тебя в омут –...
«Человек не равен технологиям, которые он придумал, он хотел бы жить как прежде», — говорила Алексиевич. Она запомнила, что после взрыва Чернобыльского реактора люди редко улыбались и при этом не хотели верить в невидимую опасность. Мертвые птицы падали на землю, а люди сажали огурцы, пили молоко и закручивали помидоры в банки на зиму — люди жили. Писательница пришла к выводу, что человек не может постоянно жить с чувством угрозы, он как бы свыкается с ней.
«Человек цепляется за привычную жизнь — хочет сеять и убирать урожай. В одной деревне старуха сказала весело: пойдем, покажу радиацию, она разноцветная и блестит. В огороде цвели желтые, синие, красные лужи после дождя — так через мифы и метафоры люди сживались с новой реальностью, защищали её. Церкви были полны людей. Мужики прогоняли с вилами ученых в спецодежде, те едва успевали добежать до вертолетов. Люди сравнивали Чернобыль с войной, концом света и молились».
Однажды Алексиевич собралась ехать из Минска в Киев, времени было в обрез. И тут позвонил вертолетчик, который сбрасывал мешки с песком в реактор: «У меня нет времени, два-три месяца жизни врачи дают. Я должен к вам прийти». «Пришла тень человека. Его съедал чернобыльский рак. Поговорили. В конце он попросил: “Я не понял, что произошло, может, вы не поняли, но запишите. За нами придут другие люди, записывайте это для них”. Поэтому надо свидетельствовать, фиксировать информацию, как люди справляются с невидимостью через привыкание», — убеждена Светлана Алексиевич.
«Мифы и тело — это тоже текст, — поясняет писательница свою мысль. — Мы все тогда искали язык, и я тоже его искала. Это странное чувство, когда литература, которой мы доверяли, бессильна помочь. Тоталитарная власть больше фактов и критики боялась необработанной реальности, перед которой бессильны властные запреты, указы, законы.
Это очень сложное чувство, когда договорился о встрече, а человека уже нет — стоишь перед чёрной дырой. Когда моя мать умирала, она долго сидела в саду и смотрела в темноту. У нее уже было другое отношение с космосом. Большая часть жизни остается невысказанной — и может исчезнуть. Всю жизнь я ищу потрясенного человека, в таком состоянии возможно заглянуть дальше обычного».
«После войны Теодор Адорно был потрясен: «Писать стихи после Освенцима — это варварство». Мой учитель Алесь Адамович, чье имя хочу назвать сегодня с благодарностью, тоже считал, что писать прозу о кошмарах XX века кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Правду нужно давать, как она есть. Требуется «сверхлитература». Говорить должен свидетель. Можно вспомнить и Ницше с его словами, что ни одни художник не выдержит реальности. Не поднимет ее».
«Смотрю в зал и вижу, что большинство родились после империи, которая казалось вечной, — говорит писательница в Цюрихе. — Вначале война шла в Азербайджане, Нагорном Карабахе — на окраинах, сейчас идет в Украине. После распада советского проекта образовалась пустота. Люди больше всего боялись одиночества, многие пошли в церкви. Это было желание заполнить пустоту. Когда я ездила по еще большой стране, мои герои критиковали империю и оставались эмоционально связаны с ней. Это отношение сохраняется и в нас, перешло к нам с воспитанием. Менялись машины, еда, но очень трудно менялись люди. И появилась новая сильная рука — своя в каждой бывшей советской республике, люди не умели иначе жить. В моей Беларуси сотни тысяч людей в 2020 году вышли на улицы, оказались бессильны и потерпели поражение. Есть страна, люди, но они исчезают из глобального мира как видимое».
Про видимость Украины Светлана Алексиевич сказала, что это связано с обстоятельствами и культурой войны. Беларусов в изгнании сейчас — около миллиона. Украинцев — почти десять миллионов.
«Изгнание, это не только география, но и состояние. Человек в Варшаве, а его сознание — в Минске — и это особая невидимость. Беженцы не знают, где они и кто они. И “красный человек” тоже еще жив. Внутри — опасно, цензура, репрессии; снаружи — в чужом контексте, мы не знаем, кто мы здесь. Говорить можно — непонятно кому и на каком языке, непонятно о чем. Раньше я писала свои книги и знала для кого. А сейчас трудно.
Я бы хотела рассказать европейскому читателю, кто мы, откуда, почему здесь. Это парадоксальное состояние: ты вышел из системы, через ужас, гнус, болото, но она продолжает тебя видеть и определять. Известны случаи преследования и давления режима из Беларуси на диаспору, угрожают семьям, заводят заочно уголовные дела.
Если ты там даже был героем, то здесь твой опыт оказывается никому не виден. Это состояние стыда и подвешенности, но не революция. В Европе это трудно показать, описать, — объясняла писательница. — Думаю, что внутри тоталитарной реальности мне было легче работать. А теперь невидимость и из-за усталости, фокус рассеивается, здесь нет ясного противника.
Когда говорю с украинцами, чувствую много проблем, людей занимает социальная жизнь — война, личная уходит в тень.
Беларусь фактически стала соучастником войны, хотя я думаю, что страна оккупирована. Сопротивление внутри Беларуси почти незаметно. За плакат “Нет войне” — десять лет тюрьмы. Вина без действия, протест без результата, жизнь в состоянии тупика.
Когда я уехала, травля остановилась, а война продолжается, и люди продолжают жить. Возникает новое ускользающее. Я работаю, чтобы это стало историей, собираю материалы о несоответствии большой истории и маленькой жизни, о том, как люди стремятся сохранить себя в условиях и после катастрофы.
Беженцы в Вильнюсе, Варшаве, Праге, чувствуют вину за то, что выжили. Я фиксирую не то, что пытаются стереть, а то, что не поддается стиранию. Именно эти голоса не дают пропаганде окончательно победить. И мы тоже исчезнем, если перестанем говорить. У человека небольшой выбор — или на сторону тьмы, или на сторону света. Это меня волнует».
В Цюрихе писательница посетила выставку «Светлана Алексиевич: Чернобыль. Архив невидимой катастрофы» в Литературном музее Strauchof. А 7 мая встретилась с читателями в храме Святого Петра. Вопросы задавали исследовательницы Университета Цюриха профессор Сильвия Зассе (Sylvia Sasse) и научная сотрудница, магистр искусств Филине Бикхардт (Philine Bickhardt).
— Что вы чувствовали, когда снова увидели на выставке фото и видео ваших свидетелей?
— Большинства из них уже нет на свете. Радиация заразила страну. Десять миллионов жителей Беларуси — чернобыльская лаборатория, вот во что мы превратились. После Чернобыля в селе осталась одна женщина, остальные уехали. Она идет по улице и разговаривает с уехавшими, называет соседей по именам: «Тут жил пасечник, там — врач, я смотрю твоего кота, собаку». Я их всех помню, а их уже нет. В книге — голоса, а на выставке в Цюрихе — лес, который был вокруг, лица, дома, по которым мы ходили. Я очень благодарна создателям выставки.
Необычное виденье сначала выглядит даром художника, затем становится источником ужаса, а избавление от этого пугающе похоже на утрату самого себя....
Саша Галицкий – израильский художник, резчик по дереву и автор книг «Мама, не горюй!» и «Не боись!». Он более 20...
Международная ярмарка «Пражская книжная башня» в третий раз собрала в чешской столице людей, которые создают, продают и читают книги. В...
Недавно в киевском издательстве «Друкарський двір Олега Федорова» вышла двуязычная книга. Это сборник стихотворений на русском языке Николая Лобанова с...
Проект «Рифмы истории» посвящен судьбам людей, которые имеют убеждения и отстаивают их. У каждого времени есть люди, которые могут поступать...
Шанс есть почти всегда, надо только заметить его и не упустить. Иными словами, если уж понесло тебя в омут –...
— На выставке — четыре героя, а в книге «Чернобыльская молитва. Хроника будущего» — сорок. Как создавалась книга?
— Мое самоисчезновение — художественный жест, это мой выбор — кто свидетель события и что он видит как человек. Объясню на примере. Тициан написал купца, а тому не понравился портрет, отказался платить. Тициан выставил, люди смотрели и хвалили. Купец захотел купить, мол, это же я на портрете. «Нет, — сказал Тициан, — не ты, а ты и я». Не всё, что на кассетах, оказалось в книге. От одного рассказчика — две-три страницы, от другого — несколько предложений. Как и Роден, я беру кусок мрамора и очищаю лишнее. Я пишу не о Чернобыле, а о мире Чернобыля, занимаюсь пропущенной историей, собираю повседневность, жизнь обычного дня, обычных людей, которые обживают новое для них пространство. После Чернобыльской катастрофы Беларусь прозвучала на всех языках, а мы стали чернобыльским народом.
— Тень Чернобыля уходит в будущее. О каком будущем речь?
— Последствия Чернобыльской катастрофы будут ощущаться сотни и больше лет. С Чернобылем придется жить многим поколениям. Надеюсь, со временем мы больше поймем, научимся лечить людей, которые умирают от радиоактивной пыли. В историях болезни записывают причину смерти — инфаркт, инсульт. Но все знают, что человек умер от Чернобыля. Это сейчас не изучается. В Беларуси диктатура озабочена сохранением власти, последствия Чернобыля замалчиваются.
В Украине война. Чернобыль отложен, а ведь время очень важно.
Я была в Фукусиме через несколько лет после аварии, там хотя и не такой масштаб, как в Чернобыле, но мы не знаем точно, что попало в океан — Япония закрыла от мира эту информацию. Мы видели японцев, которых переселили из радиоактивной зоны, они верят, что вернутся в свои дома. Так верили и беларусы сорок лет назад. Но этого так и не произошло. Чернобыль — задача пока не по силам человечеству, она на будущее.
— Когда диктатуры искажают и скрывают информацию, кто может делать исчезающее видимым?
— Мы все пользуемся в основном поверхностным слоем реальности. Чтобы добраться до более глубоких слоев, нужен другой человек — журналист, писатель. Он будет наблюдать и смотреть туда, куда никто не смотрит.
В нашей культуре существует ловушка описания «вселенского страдания». Часто именно это становится главной целью написания книги — описать страдание. Сейчас в Беларуси тысячи людей держат в тюрьмах. Они страдают. Но страдание должно иметь смысл. Оно должно давать новый взгляд, новую перспективу — тогда путь сквозь ад имеет смысл. Вторая опасность — человеческая лень. Когда человек погружается в болото лени и не может из него вылезти. «Как стать хорошим журналистом?» — спрашивают меня молодые люди. Читайте хорошие книги, наблюдайте, говорите с людьми. Они отвечают: «Но ведь в Гугле всё есть». Гугл — это то, что люди уже знают. Мы же должны создавать то, чего ещё нет, чего люди ещё не знают.
Мы сейчас всё больше говорим о домашнем насилии. Это страшная тема. Я понимаю, какую книгу можно об этом написать, но нужно погрузиться в неё, провести интервью и понять, каковы причины насилия — социальные и экономические; почему люди проявляют ужасающую жестокость к своим ближним. У меня очень много идей для новых книг, но нет то ли времени, то ли сил. Я много думала об отношениях людей с животными. Один охотник рассказал, как он выстрелил в косулю, но она умерла не сразу. Он к ней идёт, а она на него смотрит человеческими глазами и просит помочь. Она не знает, что это он в неё выстрелил. Он смотрит ей в глаза и стреляет ещё раз. Добивает. Больше он не смог заниматься охотой.
— Как сделать, чтобы читали про страшное?
— Я ищу свидетелей, которых потрясает событие. Например, Нестеренко [директор Института ядерной энергетики АН Белорусской ССР Василий Нестеренко] — детская обостренность, пронзительность мысли, чуткость к боли, а главное, к тому, что с ним происходит. И с первых разговоров с Рослава [инженер-химик Наталья Рослава] я тоже поняла: она мой человек. Люди ведут себя по-разному в опасности, какой-то чиновник вместо того, чтобы спасать людей, может вывозить свои вещи. В мире много боли, ненависти, происходит много ужасных вещей. Чтобы читатель прочитал книгу, надо уважать его незнание. Вот, например, Толстой писал: «Как только Ростов вошел в двери дома, его обхватил запах гниющего тела и больницы». И именно поэтому, что воняет, нельзя просто так уйти! Автор решает, как рассказать, чтобы человек закрыл глаза и пошел за ним, смотрел, слышал, сопереживал, думал. В войне много красивого: красивы мины — как новогодние игрушки, красивы снаряды, красивы мужчины на войне — это трагическая поэтика. А в жизни присутствует ужас, об этом литература, которой много веков. Литература — ухо, которое слышит и хранит.
— Была ночь расстрелянных поэтов, уничтожалась беларусская культура, литература взяла на себя функцию сохранять то, что уничтожалось. Почему именно в Беларуси возникла художественно-документальная литература?
— Через Беларусь постоянно шли войны и у людей сильная традиция военной памяти… Будь у страны другая история, были бы в России Достоевский и Толстой — это загадка. Достоевский говорил, что писатель, помимо всего, служит интеллектуальной мысли, а она общая — ничейная.
— С 2020 года вы живете в изгнании в Берлине. Перед отъездом вас охраняли дипломаты разных государств, чтобы защитить. Что вы чувствовали, когда пересекли границу?
— Без слез не могу сказать. Это было тяжело, я думала, что ненадолго теряю мою связь с людьми. Сегодня мне, как и каждому беларусу, которых много за границей, следует набраться мужества, жить интересно, полно и делать свое дело.
Когда я получила Нобелевскую премию, создала в Минске интеллектуальный клуб. Лекции были бесплатными для слушателей. Приглашала на встречи, на мой взгляд, важных современников: Ольгу Седакову, Людмилу Улицкую, Александра Сокурова. Наше беларусское сопротивление было красиво, думали, не надо брать почту, вокзал, телеграф. Хотели взять свободу красотой. Оказалось, что к свободе долгий путь.
- От Достоевского до новояза: дни СловоНово на Кипре - 8 октября 2026
- Игорь Липсиц о будущем, которое не обязано быть прекрасным - 7 октября 2026
- Как сохранить самостоятельность суждений в эпоху алгоритмов - 6 октября 2026
Изображения:
Светлана Алексиевич в Цюрихском университете. Международная конференция «Невидимость Восточной Европы: эпистемология, политика, искусство». 6 мая 2026 г. (© forall.swiss)
На встрече с читателями в храме Святого Петра. Цюрих, 7 мая 2026 г. (© forall.swiss)
Филип Зиппель, Филине Бикхардт, Светлана Алексиевич, Ирина Герасимович, Сильвия Зассе. Храм Святого Петра. Цюрих, 7 мая 2026 г. (© forall.swiss)
Поделитесь публикацией с друзьями